Сказка? – предвкушаю реакцию зрителя. – Что ж... Для взрослых?.. Гм…

В самом деле, взрослых сказками не удивишь. К тому же главный признак всё-таки детского жанра – победа добра над злом – увы, не всегда подтверждается в жизни. Поэтому хочется верить, что пресловутая формула изменчивого состояния ума «куда подует ветер» не про нас с вами, а про каких-то, ну, там, сказочных героев. Сказка ведь ложь...

А вот намёков в сценической редакции Алексея Лисовца предостаточно. Самый броский – использование в спектакле элементов популярной нынче субкультуры хип-хоп: главный герой Лиолá (Виталий Салий) виртуозно исполняет рэп. Ни дать ни взять яркий представитель социума. Этакий Лиолá-дурачок конца нулевых.

Имея за плечами более чем двадцатилетний опыт работы в театре, Алексей Лисовец выступает главным образом как автор своих спектаклей. Поверх оригинальных текстов он сочиняет свой неповторимый постановочный текст, в который входят собственно режиссура, яркое пластическое и динамичное музыкальное решение и главное – авторское, его, режиссёрское содержание (контент по-современному). Каждый спектакль – это всегда искусно рассказанная история, быть может, даже в корне отличающаяся от замысла драматурга. Плохо это или хорошо, с точки зрения верности первоначальному тексту, не берусь судить, но знаю определённо, что театр, не избежав влияния глобализации, давно уже эволюционировал от режиссёрского типа к авторскому, где все составляющие синкретично спаяны в одно театральное целое.

Ирина Колесникова. Алексей, все твои спектакли отличаются ясным содержанием, чётко прописанной историей, всегда выпукло обозначена проблема, что свидетельствует о режиссёрском мастерстве. То есть ты как режиссёр знаешь и нам как зрителям понятно, про что твои спектакли. Что на этот раз тебя волнует в комедии Пиранделло «Лиолá»? Да, мне ещё сказали, что ты два года готовился к этой работе. Так ли это?

Алексей Лисовец. Нет, на самом деле эту пьесу я знаю давно. Что значит готовился? Допустим, «Рогоносца» я восемь лет откладывал, потому что я не знал, как это сделать.

Ирина Колесникова. Прошу прощения, просто я знаю тебя как дотошного, скрупулёзного режиссёра. Потому что пока ты не будешь знать, о чём будет твой спектакль, ты не приступишь к работе. Правильно?
 
Алексей Лисовец. Ну да. Действительно, вопрос «о чём?» задевает уже на уровне прочтения пьесы. То есть когда ты читаешь пьесу, то возникает ощущение, что в ней затронуты какие-то жизненно-важные вопросы, важные в жизни вообще любого человека, независимо от того, когда он жил, в прошлом, сегодня, от социального статуса... Есть такое затёртое понятие – вечные вопросы. Так вот, они и меня волнуют: вопросы любви и смерти, Бога, нашей самостоятельности, вопросы рока, одиночества, предательства, дружбы, преданности, ревности. И я считаю, что театр, в отличие от каких-то других визуальных видов искусства, должен заниматься только этими вопросами...

Дело в том, что каждый режиссёр прочитывает одну и ту же пьесу по-разному, от этого и спектакли разные получаются. Вот о чём режиссёр читает эту пьесу – о том он и спектакль потом ставит. И два разных режиссёра поставят два разных спектакля, потому что они по-разному читают: одни и те же буквы у них внутри складываются в разные ассоциации и чувства. Для меня самое главное в этой пьесе – тема истинной необходимости нравственного в жизни... Понимаешь, мораль – это общественный договор, а нравственное – это синоним совести. Совести! Это не одно и то же. И я пытаюсь рассказать историю, в которой сталкиваются моральное с нравственным. Есть закон некий этический, принятый в обществе. Но человеку всегда в морали тесно. На самом деле мы всегда хотим выйти за границы морали. Мы по сути своей аморальны. Но мораль всё-таки – это сдерживающий фактор. Потому что это часть общественного договора, чтоб можно было спокойно ходить по улице, грубо говоря. Так вот, для любого человека его собственные, шкурные интересы гораздо дороже, чем рамки морали. А вот нравственное – это та система запретов и идеалов, которые не требуют морали. Это синоним совести. Это Божья искра в нас. Тебе ничего не надо запрещать. Ты сам чего-то не сделаешь, ты сам на что-то не пойдёшь. Или, наоборот, будешь отстаивать сам какие-то идеалы без внешнего побуждения, без какой-либо мобилизации социальной для этого. И мне показалось, что пьеса Пиранделло – ранняя, во многом несовершенная, во многом несущая оттенок веризма, – она даёт повод говорить об этом. Потому что сегодня наше общество… Ну, я живу здесь, в Украине, в Киеве, и я не могу быть свободным от проблем этого общества – так вот, сейчас, когда уже 18 лет стране нашей, а мы всё ищем причины, почему не складывается, никак не заживём по-человечески, но только по одной причине – что моральные границы и ориентиры обозначены, а нравственных границ и ориентиров нет. Я сам в этом глубоко убеждён: совесть увидеть нельзя, так же как и радиацию, но она присутствует, так же как Бог присутствует в нашей жизни. И не считаться с её диктатом?! Можно всем попытаться забыть, что она есть, совесть, но всё равно придёт какой-то ребёнок, носитель совести, и пробудит в каждом этот ген. Кроме того, нравственное всегда остаётся победителем. Нравственный закон – он выше, выше всех законов, включая моральные законы. Это же кантовское: «Две вещи, которые не перестают удивлять меня: звёздное небо над нами и нравственный закон внутри нас». И вот я пытаюсь рассказать об этом... История ведь авантюрная, комедийная, вся интрига строится на том, что ничего нельзя доказать в поведении героев – они всё время новые какие-то, так сказать, предлагаемые обстоятельства друг другу задают...

Ирина Колесникова. Хитроумная история.

Алексей Лисовец. Да, хитроумная... Ну как всё у Пиранделло. И когда я собрал спектакль, то понял, что делаю сказку для взрослых, притчевую историю. Хотя по каноническим законам это всё-таки трагикомедия. Кстати говоря, я вообще считаю, что это самый благодатный театральный жанр. Он вызывает наибольшое количество ассоциаций в живом человеке, потому что наша жизнь – по сути своей – трагикомедия. Не мелодрама, не трагедия, а трагикомедия! Потому что каждый день кто-то уходит из жизни, каждый день кто-то рождается, каждый день мы попадаем в дурацкие ситуации, достойные смеха, иронии и самоиронии. Поэтому для меня это самый обжитой жанр в театре. Через этот жанр легче достучаться до зрителя. Хотя это тоже трюизм. Я никуда не стучусь. Просто делюсь мыслями с умными людьми.

Ирина Колесникова. Исполнитель главной роли Виталий Салий – очень обаятельный человек, чего не скажешь о его герое Лиолá – тот олицетворение безнравственности, о которой ты говоришь, в то время как у Пиранделло это универсальный тип, который можно и так повернуть, и этак, в зависимости от соотношения с точкой боли. Ты максимально приближаешь это расстояние к точке боли. И получается, что будет такой рыжий бестия, Виталий ведь рыжий, а понятие «бестия» всегда ассоциировалось с чем-то демоническим. Но по актёрской природе Салия, выходит, вроде нормальный деревенский парень...

Алексей Лисовец. Нет, в том-то и дело, что это не нормальный парень, герой Виталия Салия. В данном случае для меня Лиолá – это абсолютное порождение (стопроцентный ребёнок!) вот этой вот безнравственной жизни. Это нравственный дальтоник. Человек, для которого на первом месте кураж и желание просто быть, быть, исключая любые обязательства по отношению к другому человеку; всё остальное для него – уже потом... Его артистизм, желание нравиться, быть в центре внимания, любовь к слабому полу – это потом. Все его любви, поступки – абсолютно всё замешано на безнравственном дальтонизме. Я не хочу быть старым брюзгой. Но я ведь тоже смотрю на тех, кто идёт следом, на новое поколение жителей нашей страны. Вырастая в такой обстановке, мы порождаем Лиолá.

Ирина Колесникова. Ты ведь занял шести- и семилетних студентов Киевской детской академии искусств, которые, очевидно, играют продолжение Лиолá. Просветы есть в твоих режиссёрских мыслях?

Алексей Лисовец. Скажем так: мысли мои очень грустные. Реального пути выхода из такого вот сложного, буквально коллаптического в нравственном отношении состояния, в котором пребывает общество сегодня, я не знаю. Но я человек православный. Я верю в силу Господа нашего Иисуса Христа, я верю, что Он нас не оставит, просто я как бы рефлексирую. Наверное, для чего-то я занимаюсь этой профессией? Для чего-то Господь дал мне дожить почти до пятидесяти лет и выпустить какое-то количество спектаклей? Я просто знаю, что ни одного из них я не выпустил с холодным носом и всё время говорил об одном и том же. Значит, для чего-то это нужно, и мои отчаянные (усмехается) вздохи и всхлипы, которые я пытаюсь реализовать в этом спектакле, может быть, они кем-то будут услышаны, может быть, вызовут в ком-то тоже некую рефлексию, неприятие, желание остановиться. Не в социальном смысле, просто чем больше людей будет не принимать, не успокаиваться... Не делать вид, что всё хорошо, а всё-таки думать о том, что будет завтра, о том, как мы живём, о том, что нравственность – это не пустой звук, что это действительно железная составляющая нашей жизни, что она всё равно продиктует так же, как климат – бывают зимы холоднее, бывают теплее, – но климат, понимаешь, один и тот же… Вот для меня и нравственный климат, он всё равно заставит нас с ним считаться. И придёт расплата, придёт, так сказать, момент ответа за то, что допустили.

Ирина Колесникова. Алексей, я тебя знаю как честного режиссёра, и ты ставишь спектакль, где ты не только постановщик, но и автор пластического и музыкального решения, ну разве что не художник-постановщик (художник-постановщик – Олег Лунёв). То есть спектакль формируется как нечто целое, ты как бы выдаёшь продукт самого себя, а, как правило, художник всегда рассказывает о себе. И вот к пятидесяти годам, скажи пожалуйста, что ты понял про жизнь, про режиссуру, про себя?

Алексей Лисовец. Я хочу внести уточнение. Да, музыкальное и пластическое решение принадлежат мне, но танцы в этом спектакле ставит балетмейстер Ольга Семёшкина.
Ира, я не знаю, как ответить на твой вопрос. Дело в том, что в личностном отношении...

Ирина Колесникова. За тебя говорят твои работы, понимаю.

Алексей Лисовец. Да, мне трудно что-либо другое сформулировать, а вот в отношении профессиональном я не могу сказать, что именно к пятидесяти годам я что-то понял, я понял это гораздо раньше. Сейчас же не усомнился в своём понимании. Режиссура – это ремесло плюс артистизм и философия. Вот это три составляющих, такое триединство. Потому что без ремесла: без знания композиции, понимания, что такое сквозное действие, событийный ряд, что такое сюжет, бессюжетное, что движет действие, что такое интрига, как её держать, как вообще верно перебрасывать фокус по площадке с одной точки в другую, как расположить артиста, чтоб его было видно и слышно, как навязать ему определённый ритм, определённый темп – без всего этого нет режиссуры. И это всё чистейшей воды ремеслуха. Но если у тебя будет только ремесло, и ты не заразителен сам по себе, и ты внутренне не играешь эту пьесу, по-актёрски не прогрываешь её, когда читаешь, а тем более репетируешь, когда ты сам не артист, хотя бы мысленно не проигрываешь это всё на своём внутреннем экране за всех, кто там присутствует каким-то образом, – и если это всё не заразительно, не обаятельно, то никогда в жизни ты не добьёшься этого от артиста. Никогда! Не верю я, что гундосый, скучный режиссёр может разжечь, распалить, заставить, пересилить... Мейерхольд вообще говорил, что задача режиссуры только одна: перекачать количество энергии из себя в артистов. Вот и всё. Поэтому режиссёры так быстро стареют и устают. Всё время перекачиваешь энергию в артиста, а всё остальное он делает сам. А вот перекачать – для этого, конечно, нужен артистизм. Художественный руководитель московского театра «Эрмитаж» Михаил Левитин прекрасно сказал: «Режиссёр – это клоун для клоунов». И третье в режиссуре – философичность... Мне приятно, когда ты говоришь, что в моих спектаклях понятно, о чём.

Ирина Колесникова. А потому что мировое искусство, настоящее, выдержанное временем, оно строится на истории, которая прозрачна. Ведь даже такие сложные режиссёры, как, например, Андрей Тарковский – в их работах прописана история, или, как говорят, есть сюжет. Когда нет истории – мне как зрителю не интересно.

Алексей Лисовец. Я видел хорошие образцы внесюжетного театра. У Эймунтаса Някрошюса спектакль «Времена года» по эпической поэме литовского священника и поэта XVIII века Кристионаса Донелайтиса – там сюжета нет, там ряд этюдов, которые иллюстрируют жизнь природы. Там актёры работают с предметами, друг с другом, музыки много, но там настолько изобретательно всё... Весь спектакль построен на том, как обыгрывается прилёт птиц, то есть там игра есть некая.

Ирина Колесникова. Но тем не менее есть история, она в том, что интересно следить за творением Бога.

Алексей Лисовец. Но я хотел сказать, что для меня театр – это самое тенденциозное из всех искусств. Театр – это самое притчевое искусство, то есть когда в каком-то рассказе, разыгранном людьми во времени и пространстве, существует некая притча, посыл, мысль, и ты очень рассчитываешь на то, что эта мысль, окрашенная в чувственную форму, заденет душу другого человека.

Ирина Колесникова. Драма вообще, на мой взгляд, самый сложный род художественной литературы. Потому что в драматической истории максимально сжаты время, пространство и действие.

Алексей Лисовец. Жизнь – борьба, а борьба – это конфликт, а драматургия – это конфликт и борьба. Я, например, с удовольствием буду смотреть какое-то авангардное произведение, если в нём будут зашифрованы какие-то иероглифы, но эти иероглифы должны описывать что-то из жизни человека, а если шифруются пустота, самолюбование, если ищется адекват для вот этого сотрясания воздуха, когда человек себя просто предъявляет в любом качестве на театральной площадке: мол, смотрите на меня, потому что я себя очень люблю, полюбите вы меня тоже, а я как бы имею право, потому что не похож на других, а не похож на других, потому что я... вот, смотрите, как я умею. Ну, это не театр, это не послание одного человека к другому. Это какой-то эксгибиционизм.

Ирина Колесникова. Ну, потому что история – это только про людей и для людей. Не может быть истории чайника, скажем, для чайников (я имею в виду чайник как сосуд, а не новичка в каком-то деле) или истории паровоза.

Алексей Лисовец. Нет, может быть. Сейчас вот кино было про паровозы: о том, как люди использовали паровоз.

Ирина Колесникова. Но люди. Конечно, всё, что связано с человеком, можно назвать историей. Я хотела бы добавить к твоим трём составляющим ещё масштабность мышления и самое главное, я совершенно согласна с тобой... это как один режиссёр спросил у Тарковского: «Я знаю, как делать кино (монтаж, композиция кадра и пр.). Но как стать художником?» И Тарковский ответил: «А ты поверь в Бога». А что до масштабности, «Куда подует ветер...» – очень многонаселённый спектакль.

Алексей Лисовец. К сожалению.

Ирина Колесникова. Не знаю, может быть, к счастью, для труппы?

Алексей Лисовец. Для меня – к сожалению.

Ирина Колесникова. И у Пиранделло скромно написано: мужчины и женщины селения. И есть персонажи без какой-то определённо и явно выраженной судьбы. Я представляю, сколько тебе как автору спектакля пришлось додумать, досочинять, чтобы создать историю каждого человека. Ведь в деревне что не человек, то судьба и история.

Алексей Лисовец. Но справедливости ради надо сказать, что я перенёс место действия из Италии в Сербию, на балканскую почву. Ну как бы это та же широта, но ментальность, как сейчас говорят (слово модное), способ мировосприятия более близкие нам, славянам. И, конечно же, всё остальное приходилось придумывать.

Ирина Колесникова. И будет интересно смотреть, потому что у тебя не бывает проходных работ.

Алексей Лисовец. Будем надеяться.
 
Ирина Колесникова. Удачи!

Алексей Лисовец. Спасибо.

Материал подготовила Ирина Колесникова.